(Отрывок из книжки «Вы, естественно, шутите, мистер Фейнман»)

Ричард Фейнманнобелевский лауреат по физике

(Выделения желтоватым мои – А. Репьев)

В СРЕДНИЕ ВЕКА процветало огромное количество несуразных мыслях, вроде того, что рог носорога увеличивает потенцию. Потом люди выдумали способ, как отделить плодотворные идеи от неплодотворных. Способ состоял в проверке того, работает мысль либо нет. Этот способ, естественно, перерос в науку, которая развивалась так удачно, что сейчас мы живем в век науки. И, проживая в век науки, мы уже с трудом осознаем, как вообщем могли существовать знахари, если ничего из того, что они предлагали, не действовало либо действовало очень слабо.

Но даже в наши деньки приходится встречать огромное количество людей, которые в какой-то момент втягивают тебя в обсуждение НЛО либо астрологии, либо некий формы мистицизма, либо расширения границ сознания, новых типов мышления, экстрасенсорного восприятия и т.п. Я сделал вывод, что все это не относится к науке.

Большая часть людей верует в такое количество чудес, что я решил узнать, почему это происходит. И то, что я называю своим рвением к исследованию, привело меня в настолько тяжелую ситуацию, где я нашел столько хлама, что был просто ошеломлен.

Я занимался экстрасенсами и псифеноменами, где последним всеобщим увлечением был Ури Геллер, человек, про которого гласили, что он сгибает ключи, проводя по ним пальцем. По его приглашению я отправился к нему в гостиницу, где он был должен сгибать ключи и читать мысли на расстоянии. Чтения мыслей не вышло. Мне кажется, никто не может читать мои мысли. Позже мой отпрыск держал ключ, а Ури Геллер тер его, но ничего не вышло. Тогда он произнес, что это лучше выходит в воде, и вот представьте для себя такую картину: все мы стоим в ванной, льется вода, он трет ключ пальцем под водой – и ничего не происходит. Я так и не сумел расследовать этот парадокс.

Позже я стал мыслить: а во что еще мы верим? (Здесь я вспомнил о знахарях – как просто было бы с ними покончить, установив, что их средства по сути не действуют.)

И я отыскал вещи, в которые верует еще более людей, к примеру в то, что мы знаем, как следует учить. Есть целые школы новых способов чтения, и математических способов и т.п., но если приглядеться, вы увидите, что люди читают меньше, во всяком случае, не больше, чем ранее, невзирая на то, что мы систематически развиваем эти способы. Вот для вас знахарское средство, которое не действует. В этом нужно разобраться. Почему они задумываются, что их способы должны работать? Другой пример – что делать с правонарушителями? Разумеется, что мы не можем достигнуть фуррора. Мы сделали много новых теорий, но не достигнули сокращения числа злодеяний, используя свои способы воззвания с правонарушителями.

Но все это считается наукой. И, по-моему, обыденные люди, которые судят с позиций здравого смысла, запуганы этой псевдонаукой. Учителя, у которого есть отличные идеи по поводу того, как обучить деток читать, система образования вынуждает учить их по другому, а иногда и околпачивает, заставляя мыслить, что его свой способ далековато не так неплох. Либо мать непослушливых мальчишек, так либо по другому наказав их, всю свою оставшуюся жизнь испытывает чувство вины из-за того, что поступила «неправильно», по воззрению профессионалов.

Мы должны по-настоящему всмотреться в неработающие теории и в ту науку, которая наукой не является.

Я думаю, что упомянутые мной педагогические и психические дисциплины – это пример того, что я именовал бы наукой самолетопоклонников. У тихоокеанских островитян есть религия самолетопоклонников. Во время войны они лицезрели, как приземляются самолеты, полные всяких не плохих вещей, и они желают, чтоб так было и сейчас. Потому они устроили что-то вроде взлетно-посадочных полос, по сторонам их разложили костры, выстроили древесную хижину, в какой посиживает человек с деревяшками в форме наушников на голове и буковыми палочками, торчащими как антенны – он диспетчер, – и они ожидают, когда прилетят самолеты. Они делают все верно. По форме все правильно. Все смотрится так же, как и
ранее, но все это не действует. Самолеты не садятся. Я называю упомянутые науки науками самолетопоклонников, так как люди, которые ими занимаются, следуют всем наружным правилам и формам научного исследования, но упускают что-то главное, потому что самолеты не приземляются.

Сейчас мне, естественно, надлежит сказать для вас, что конкретно они упускают. Но это практически так же тяжело, как и разъяснить тихоокеанским островитянам, что им следует сделать, чтоб как-то повысить благосостояние собственного общества. Тут не отделаешься кое-чем обычным, вроде советов, как сделать лучше форму наушников. Но я увидел отсутствие одной черты во всех науках самолетопоклонников.

То, что я собираюсь сказать, мы никогда прямо не обсуждаем, но возлагаем надежды, что вы все вынесли это из школы: вся история исследований наводит на эту идея. Потому стоит именовать ее на данный момент со всей определенностью. Это научная честность, принцип научного мышления, соответственный полнейшей честности, честности, доведенной до крайности. К примеру, если вы ставите опыт, вы должны докладывать обо всем, что, с вашей точки зрения, в состоянии сделать его несостоятельным. Сообщайте не только лишь то, что подтверждает вашу правоту. Приведите все другие предпосылки, которыми можно разъяснить ваши результаты, все ваши сомнения, устраненные в процессе других тестов, и описания этих тестов, чтоб другие могли убедиться, что они вправду устранены.

Если вы подозреваете, что какие-то детали могут поставить под колебание вашу интерпретацию, – приведите их. Если что-то кажется для вас неверным либо предположительно неверным, сделайте все, что в ваших силах, чтоб в этом разобраться. Если вы сделали теорию и пропагандируете ее, приводите все факты, которые с ней не согласуются так же, как и те, которые ее подтверждают. Здесь есть и поболее непростая неувязка. Когда много различных мыслях соединяется в сложную теорию, следует убедиться, что теория разъясняет не только лишь те факты, которые явились исходным толчком к ее созданию. Законченная теория должна предвещать и что-то новое, она обязана иметь какие-то дополнительные следствия.

Короче говоря, моя идея заключается в том, что нужно стараться опубликовать всю информацию, которая поможет другим оценить значение вашей работы, а не одностороннюю информацию, ведомую к выводам в данном направлении.

Проще всего эта идея разъясняется, если сопоставить ее, к примеру, с рекламой. Вчера вечерком я услышал, что подсолнечное масло «Вессон» не просачивается в еду. Что ж, это вправду так. Это нельзя именовать нечестным; но я говорю на данный момент не о честности и нечестности, а о научной цельности, которая представляет совершенно другой уровень. К этому маркетинговому объявлению следовало добавить то, что ни одно подсолнечное масло не просачивается в еду, если ее готовить при определенной температуре. Если же ее готовить при другой температуре, то в нее будет просачиваться хоть какое масло, включая и масло «Вессон». Таким макаром, правдивым был смысл, который передавался, но не факт, а с различием меж ними нам и приходиться иметь дело.

Весь наш опыт учит, что правду не скроешь. Другие экспериментаторы повторят ваш опыт и подтвердят либо опровергнут ваши результаты. Явления природы будут соответствовать либо противоречить вашей теории. И хотя вы, может быть, завоюете временную славу и создадите ажиотаж, вы не заработаете неплохой репутации как ученый, если не были очень старательны тут. И вот эта честность, это старанье не накалывать себя самого и отсутствует большей частью в научных исследовательских работах самолетопоклонников.

Их основная трудность происходит, естественно, из трудности самого предмета и неприменимости к нему научного способа. Но нужно увидеть, что это не единственная трудность. Вроде бы то ни было, но самолеты не приземляются.

На огромном количестве опытов мы научились избегать неких видов самообмана. Один пример: Милликен определял заряд электрона в опыте с падающими масляными каплями. И получил несколько заниженный, как мы сейчас знаем, итог. Его малозначительная ошибка разъяснялась тем, что использовалось неправильное значение для вязкости воздуха. Любопытно проследить историю измерений заряда электрона после Милликена. Если выстроить график этих измерений как функцию времени, видно, что каждый последующий итог чуток выше предшествующего, и так до того времени, пока результаты не тормознули на неком более высочайшем уровне.

Почему же сходу не нашли, что число несколько больше? Ученые стыдятся этой истории, потому что разумеется, что происходило последующее: когда выходило число очень отличающееся от результата Милликена, экспериментаторы начинали находить у себя ошибку. Когда же итог не очень отличался от величины, приобретенной Милликеном, он не проверялся так кропотливо. И вот очень дальние числа исключались и т.п. Сейчас мы знаем про все эти уловки и больше не страдаем таким болезнью.

К огорчению, долгая история того, как люди обучались не дурачить сами себя и управляться полнейшей научной честностью, не включена ни в один узнаваемый мне курс. Мы возлагаем надежды, что вы усвоили ее из самого духа науки.

Итак, главный принцип – не дурачить себя самого. А себя как раз легче всего одурачить. Тут нужно быть очень внимательным. А если вы не дурачите сами себя, для вас просто будет не дурачить других ученых. Здесь нужна просто рядовая честность.

Я желал бы добавить нечто, не самое, может быть, существенное для ученого, но для меня принципиальное: вы как ученый не должны дурачить непрофессионалов. Я говорю не о том, что нельзя накалывать супругу и водить за нос подружку. Я не имею в виду те актуальные ситуации, когда вы являетесь не ученым, а просто человеком. Эти задачи оставим для вас и вашему исповеднику. Я говорю об особенном, высшем, типе честности, который подразумевает, что вы как ученый сделаете полностью все, что в ваших силах, чтоб показать свои вероятные ошибки. В этом, непременно, состоит долг ученого по отношению к другим ученым и, я думаю, к непрофессионалам.

К примеру, я был несколько удивлен словами моего друга, занимавшегося космологией и астрономией. Он собирался выступать по радио и задумывался, как разъяснить, какова практическая ценность его работы. Я произнес, что ее просто не существует. «Да, но тогда мы не получим денежной поддержки для последующих исследований», – ответил он. Я считаю, что это нечестно. Если вы выступаете как ученый, вы должны разъяснить людям, что вы делаете. А если они решат не финансировать ваши исследования, – что ж, это их право.

Одно из следствий этого принципа: задумав проверить теорию либо разъяснить какую-то идею, всегда публикуйте результаты, независимо от того, каковы они. Публикуя результаты только 1-го сорта, мы можем усилить нашу аргументацию. Но мы должны публиковать все результаты.

Я считаю, что это так же принципиально тогда и, когда вы консультируете правительственные организации. Представим, сенатор обращается к для вас за советом: следует ли бурить скважину в его штате? А вы считаете, что лучше сделать скважину в другом штате. Если вы не опубликуете собственного представления, мне кажется, это не будет научной консультацией. Вас просто употребляют. Если ваши советы отвечают пожеланиям правительства либо каких-либо политических деятелей, они употребляют их как резон в свою пользу; если не отвечают, – их просто не опубликуют. Это не научная консультация.

Но еще больше свойственны для нехороший науки другие виды ошибок. В Корнелле я нередко дискутировал со студентами и педагогами психического факультета. Одна студентка поведала мне, какой она желает провести опыт. Кто-то нашел, что при определенных критериях, X, крысы делают что-то, A. Она желала проверить, будут ли крысы как и раньше делать A, если поменять условия на Y. Она собиралась поставить опыт при критериях Y и поглядеть, будут ли крысы делать A.

Я растолковал ей, что поначалу нужно повторить в ее лаборатории тот, другой, опыт – поглядеть, получит ли она при критериях X итог A, а позже поменять X на Y и смотреть, поменяется ли A. Тогда она будет уверена, что единственное изменение в условия опыта внесено ею самой и находится под ее контролем.

Ей очень приглянулась эта новенькая мысль, и она отправилась к собственному доктору. Но он ответил: «Нет, делать этого не нужно. Опыт уже поставлен, и Вы будете терять время». Это было году в 1947-м либо около того, когда общая политика состояла в том, чтоб не повторять психические опыты, а только изменять условия и глядеть, что получится.

И в наши деньки имеется определенная опасность такого же, даже в прославленной физике. Я был потрясен тем, что мне поведали об опыте с дейтерием, поставленном на большенном ускорителе Гос лаборатории по исследованию ускоренных частиц. Для сопоставления результатов этих опытов с томным водородом с плодами опытов с легким водородом предполагалось брать данные чужого опыта, проведенного на другой установке. Когда управляющего опыта спросили, почему, он ответил, что опыт с легким водородом не был включен в программку, потому что время на установке очень недешево, а новых результатов этот опыт не даст. Люди, отвечающие за программку Гос лаборатории, так стремятся к новым результатам в маркетинговых целях (чтоб получить больше средств), что готовы обесценить сами опыты, составляющие единственный смысл их деятельности. Экспериментаторам у их нередко бывает тяжело делать свою работу потому что того просит научная честность.

Да и в психологии не все опыты так плохи. К примеру, было поставлено огромное количество тестов, в каких крысы бегали по различным лабиринтам, но они практически не давали результатов. И вот в Одна тыща девятьсот 30 семь г. человек по фамилии Янг поставил очень увлекательный опыт. Он устроил длиннющий коридор с дверьми по обе стороны. С одной стороны впускали крыс, а с другой стороны находилась еда. Янг желал выяснить, можно ли обучить крыс всегда заходить в третью по счету дверь от того места, где их впустили в коридор. Нет. Крысы на данный момент же бежали к той двери, за которой пища была в прошедший раз. Появился вопрос: как крысы выяснят дверь? Ведь коридор был отлично сделан и весь был совсем одинаковый. Разумеется, что-то отличало эту дверь от других. Янг очень аккуратненько выкрасил все двери, так что поверхность их стала полностью схожей. Крысы все равно различали двери.

Позже Янг помыслил, что крысы ориентируются по запаху, и с помощью хим средств стал поменять запах после каждого опыта. Крысы все равно находили дверь. Позже он решил, что крысы, как и всякие разумные существа, могут ориентироваться по свету и расположению вещей в лаборатории. Он изолировал коридор, но крысы находили дверь. В конце концов, он сообразил, как крысы это делают: они узнавали дорогу по тому, как под их лапами звучит пол. Этому он сумел помешать, установив собственный коридор на песке. Таким макаром он закрывал одну за другой все лазейки и, в конце концов, перехитрил крыс и обучил их заходить в третью дверь. И ни одним из критерий нельзя было пренебречь.

С научной точки зрения это высококлассный опыт. Таковой опыт присваивает смысл всей деятельности с бегающими крысами, потому что выявляет настоящие ключи к разгадке их поведения. Не считая того, этот опыт указывает, какие условия нужно соблюдать, чтоб достигнуть точности и строгости в опытах с крысами.

Я исследовал последующую историю этих исследовательских работ. В последующих опытах не было ссылок на Янга. Никто не использовал его приемов – коридор не ставился на песок, и вообщем никто не воспринимал таких мер предосторожности. Просто по-старому продолжали запускать крыс, не обращая внимания на величавые открытия Янга, а на его работы не ссылались, потому что он не открыл ничего нового в поведении крыс. По сути он открыл все, что нужно делать, чтоб выяснить что-то о крысах. Но не замечать схожих тестов – приемлимо для науки самолетопоклонников

Другим примером являются опыты мистера Райна и других ученых, связанные с экстрасенсорным восприятием. По мере получения критики различных людей – ну и собственной своей, – они улучшали методики проведения тестов, так что приобретенные эффекты уменьшались, уменьшались и уменьшались, пока постепенно не пропали совсем. Все парапсихологи отыскивают таковой опыт, который можно было бы повторить – провести его опять и получить тот же самый итог – хотя бы статистически. Они изучают миллион крыс – нет, сейчас людей, – делают какие-то вещи и получают определенный статистический эффект. Когда они делают то же самое в другой раз, то не получают этого эффекта. И сейчас возникает человек, который гласит, что ждать опыта, который можно было бы повторить, – неприемлимое требование. И это наука?

В собственной речи, посвященной уходу с поста директора Института парапсихологии, м-р Райн гласит о разработке нового учебного заведения. Одна из его советов состоит в том, что нужно учить только таких студентов, которые уже в достаточной степени показали свои экстрасенсорные возможности. И не растрачивать времени на ищущих и заинтересованных людей, у каких только время от времени что-то выходит. Это очень страшная образовательная политика – учить студентов только тому, как получать определенные результаты, заместо того, чтоб учить их ставить опыты по всем правилам научной честности.

Я желаю пожелать для вас одной фортуны – попасть в такое место, где вы можете свободно исповедовать ту честность, о которой я гласил, и где ни необходимость упрочить свое положение в организации, ни суждения денежной поддержки – ничто не принудит вас поступиться этой честностью. Да будет у вас эта свобода.